Нечётная учебная неделя

spbgti_logo.png

Санкт-Петербургский государственный технологический институт
(технический университет) \\ Официальный сайт
Ведущий российский вуз в области химии, химической технологии, биотехнологии, нанотехнологии, механики, информационных технологий, управления и экономики. Современный учебный центр высшего образования. Основан в 1828 году.
RUНовостиВесна 1917 года в Технологическом институте

Весна 1917 года в Технологическом институте

В Музее истории института хранится уникальная фотография, датируемая 28 мартом 1917 года. На ней студенты Технологического института, которые руководили различными студенческими организациями и выбранный от института первый депутат в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов студент химического отделения М.И. Бройдо.

 

Фотография поступила от выпускника института 1921 года Эммануила Харитонова в 1978 году. Не всех, кто изображен он помнил, но вот фамилии тех, кого он «опознал» (сидят слева направо): Г.И.Бочаров, Э.А.Харитонов, И.С.Бургин, М.И.Бройдо, Н.Н. Донснэв, К.Шахназаров, неизв.. Стоят: неизв., Б.Н.Длин, П.К.Малышев, Н.А.Носков, Т.Г.Патрикеев, неизв., Б.Я.Лихтенфельд, неизв., Л.А. Менаховский.

 

 

Очень интересной оказалась биография первого депутата!

 

Марк  Исаевич Бройдо (4 октября 1877, Свенцяны, Виленская губерния — 1937, Лондон) - российский революционер, социал-демократ, супруг известной революционерки Евы Бройдо.

 

Он окончил Петербургский Технологический институт(1918). Участник социал-демократического движения с 1900 года. Один из организаторов нелегальной группы "С.-д. рабочая библиотека", что послужило причиной ареста. С 1903 года — меньшевик, член ЦК РСДРП. В 1904 году принял участие в выступлении политических ссыльных, известном как «якутский протест». На 5-м (Лондонском) съезде РСДРП (1907) выбран членом ЦК. В 1917 году избран в Петроградский Совет, управляющий делами ВЦИК. После Февральской революции - член Петроградского Совета РСД и его исполкома; зав. секретариатом этого Совета. На заседании бюро фракции меньшевиков Совета 1 мая избран председателем фракции. На 1-м Всероссийском съезде Советов (3-24 июня) избран членом его Президиума от фракции меньшевиков. Управляющий делами ВЦИК 1-го созыва. На заседании исполкома Петроградского Совета (9 июня) вошёл в комиссию, которая совместно с Президиумом 1-го Всероссийского съезда Советов должна была выработать план кампании противодействия готовившейся манифестации большевиков и составить по этому поводу воззвание к населению. 22 июня избран членом бюро исполкома Петроградского Совета. 27 июля на рабочей секции Петроградского Совета выступил против резолюции большевиков, в которой, в частности, затрагивался вопрос о переходе власти к Советам. 21 сентября на Демократическом совещании заявил: "Сейчас вообще ни один класс собственными силами не может разрешить стоящей перед нами задачи. Чем шире мы будем объединяться, тем меньше будет наша ответственность. Единственный правильный путь - путь единения революционных и демократических сил, а не путь изолирования демократии, который приведёт нас к гибели" ("Известия СР и СД", 1917, 22 сент.). В тот же день в своём выступлении в Петроградском Совете сказал, что большевики стремятся к власти, полагаясь на авось, на случайную удачу: "Советской власти у нас ещё не было. Справимся ли мы с ней?" ("Революция 1917", т. 4, с. 251-53). В сентябре от РСДРП вошёл во Всероссийский Демократический Совет (Предпарламент). С 26 сентября - председатель хоз.-распорядительной комиссии Предпарламента. В начале октября в Объединённом комитете демократической организации по обороне говорил: "Страну, а вместе с тем и революцию может спасти только сильный фронт и мы должны приложить все усилия к тому, чтобы укрепить его. Для того, чтобы создать крепкий фронт, нужно иметь прежде всего и крепкий тыл. Это мы можем и должны сделать немедленно, перейдя от слов к реальному творчеству" ("Рабочая Газета", 1917, 10 окт.). 12 октября на заседании исполкома Петроградского Совета выступил против создания ВРК. На пленарном заседании Совета от имени фракции меньшевиков заявил: "...вопрос о военно-революционном комитете тесно связан с вопросом об обороне Петрограда, ...опасность грозит не только Петрограду со стороны немцев, но в Петрограде в настоящее время ведётся чрезвычайно опасная агитация, зовущая массы на улицу с лозунгом "Вся власть Советам". При такой обстановке дела революционный комитет может превратиться в нечто другое, в нечто грозное и опасное. Мы против этого и мы туда не пойдём..." (там же, 17 окт.). 23 октября на заседании Петроградского Совета сказал, что считает деятельность ВРК дезорганизаторской, ведущей к расколу в рядах демократии, и просит собрание хорошенько подумать, прежде чем принять окончательное решение.

 

Октябрьскую революцию не принял. 25 октября на экстренном заседании Петроградского Совета было оглашено заявление, подписанное А.И. Вайнштейном, М.И. Либером и Бройдо, о том, что фракция меньшевиков "слагает с себя всякую ответственность за гибельные последствия заговора и, в согласии с ЦК РСДРП, заявляет о своём уходе из состава президиума Исполнительного Комитета Совета" ("Революция 1917", т. 5, с. 181). Подписал совместно с другими опубликованное 4 ноября в "Рабочей Газете" письмо, в котором выражен протест против принятого 31 октября ЦК меньшевиков решения о переговорах с большевиками по вопросу образования "однородного социалистического правительства". 17 ноября на заседании ВЦИК 1-го созыва поднял вопрос о взаимоотношениях между ВЦИК и Комитетом спасения Родины и Революции. Утверждал, что принципиальной разницы между этими организациями нет, и предлагал их слить. Выехал в Литву в 1919 году, потом в Австрию в 1920-м и затем в Англию. (Использованы материалы статьи В.В. Ворошилова в кн.: Политические деятели России 1917.  биографический словарь. Москва,  1993)

 

А из архивного личного дела (ЦГИА, ф. 492, оп.2, д.6045) студента    М. Бройдо можно узнать, что выглядел он при поступлении в наш институт следующим образом: «рост выше среднего, волосы, брови темноруссые, глаза голубые, нос, рот – умеренные, подбородок обыкновенный, лицо чистое, особых примет не имеет».

 

Квартиры снимал рядом с институтом: в 1898 г., в 4 роте Измайловского полка, д.3, кВ.23 и на Подольскую ул., 33. После восстановления в институте в 1899 г. проживал уже по адресу - 11 рота Измайловского полка, д.5. кВ. 4.

 

После ссылки в Сибирь, вернулся по амнистии и в ноябре 1905 г. просил зачислить вновь на 2 курс. Учебный комитет зачисляет его обратно на 2 курс химического отделения. Но, опять арест. Уже в сентябре 1910 г. Учебный Комитет вновь принял его в студенты, но СПб Градоначальник  12.10.1910 г. пишет, что о допущении бывшего студента М. Бройдо в число студентов ТИ «не может быть выражено согласие».

 

В 1912-13 г.г. вновь пытается вернуться на учебу. Градоначальник  отказывает - «нежелательно принять». Только 30.6.1913 г. директор Департамента полиции разрешает восстановить его в ТИ. В ответ директор института написал благодарность (речь шла о нескольких студентах): «Вашему благосклон­ному вниманию они будут обязаны исполнением их заветной мечты окончить на­чатое ими высшее техническое образование и стать полезными деятелями в области отечественной промышленности и я убеж­ден, что они окажутся достойными того доверия, которое Вы Ваше Превосходительство, изволили им оказать».

 

На момент фотографирования М. Бройдо проживал на ул. Можайская, д. 31.

 

Подробно о событиях февральских и мартовских дней 1917 года можно узнать из книги, посвященной 100-летию института (все даты по старому стилю): «28 февраля учебный комитет был созван для того, чтобы выслушать распоряжение министерства — закрыть Институт. Это было последнее   распоряжение по Институту царского правительства. 

 

... По всему городу шла стрельба. Полицейской власти уже не существовало. В городе не было власти никакой… В город стали приходить из его окрестностей войсковые части. Они занимали те здания, которые находили для себя подходящими. Занят был войсками и Ин­ститут. ... В городе стал резко вопрос о необходимости восстановления порядка и в особенности о снабжении населения продовольствием. Эту задачу для части города, прилегающей к Технологическому Институту, взяли на себя его студенты при содействии того военного отряда, которым был занят Институт. Так как Институт в этом районе был единственным местом, где была организованная военная сила, то он сразу сделался административным центром. Студентами были организованы патрули для охраны города, комиссия по снабжению населения продовольствием, а затем пришлось организовать в Институте и суд, и арестные камеры, и канцелярию административного центра. Все это помещалось в главном здании. Что он представлял в первые дни февральской революции, покажет приводимая здесь выписка из доклада директора Л.П. Шишко учебному комитету в заседании 8 марта: «С 1 марта в Институте находятся солдаты, прибывшие из окрест­ностей столицы. Более 6000 солдат располагаются на ночь в актовом зале и в коридорах Института. Более 13000 питаются в столовой, в буфете объединенных мастерских и в чайной химической лаборатории. В Институте контора как коменданта Московской части, так и комиссара по хозяйственной части того же района профессора А.А. Воронова. Организована в Институте милиционная часть, а также развозка про­дуктов автомобилями. Последнее дело было поставлено студентом С. Голубевым. Два дня в Институте находился пулеметный полк с 150 пу­леметами. Все заботы о питании войск и о поддержании порядка лежали на студенческих организациях, которые выполняют эту задачу с большим успехом. Однако же неожиданный наплыв большего количества солдат грозит Институту печальными последствиями в санитарном отношении. Канализация не в состоянии справиться со своей задачей».

 

… 8 марта состоялось совещание представителей высших учебных заведений, которое постановило обратиться к предсе­дателю совета министров, как главе временного образовавшегося тогда правительства, с просьбой об устранении всех препятствий к возобно­влению учебных занятий. Вместе с тем оно обратилось с просьбой об отведении помещений для собраний массового характера, чтобы они могли происходить вне учебных заведений. Такие собрания происхо­дили тогда непрерывно на площадях и перекрестках улиц и, при перемене состава участников, продолжались целыми днями.

 

Директору пришлось обратиться к начальнику штаба войск и обще­ственному градоначальнику, который был тогда уже назначен временным правительством, с просьбой о выводе из Института солдат и о переводе в другое место массы лиц, находившихся в Институте под арестом.

 

10 марта состоялось общее собрание всего преподавательского и служебного персонала Института под председательством директора Л.П. Шишко.

 

Как учебный комитет, так и это собрание выразили свое «восхи­щение перед самоотверженной работой студентов в только что про­текшие исторические дни». Главнейшей целью этого собрания было возможно безотлагательное открытие Института для учебных занятий.

 

Однако, положение дела в городе было еще далеко не установив­шееся; правительственная власть еще только организовывалась; жертвы революции еще не были похоронены. Для начала учебных занятий еще не было условий достаточного спокойствия.

 

Состоявшаяся 10 марта студенческая сходка большинством 78 против 74 постановила: «принципиально занятий не возобновлять». Вопрос этот был передан в Совет студентов высших учебных заведений. На той же сходке было постановлено принять участие в процессии на похоронах жертв революции, павших за свободу».

 

Также интересен взгляд студента того времени М.Л. Раппепорта: «25, 26 и 27 февраля в Институте продолжалась сходка по вопросу о присоединении к забастовке, постепенно принимавшей всеобщий хара­ктер. В течение трех дней сходка не приходила ни к каким решениям. Оборонческий лагерь, включая и академистов, пытался сорвать сходку путем срыва кворума к моменту голосования резолюции. Сходка начи­налась тогда часа в два, и только около одиннадцати часов вечера сту­денты расходились. Занятий в Институте фактически не было, — чер­тежные, аудитории и лаборатории были пусты. Вопрос о присоединении к забастовке носил поэтому чисто-принципиальный характер. Основной довод оборонцев — необходимо отвергнуть забастовку, «которая на руку хитрому и коварному врагу». Требование революционного студенчества: немедленное присоединение к забастовке рабочих.

 

Кажется, 26 февраля, в самый разгар прений, взял слово какой-то офицер, в защитной окопной форме. Он резко выступил против войны, и его возглас: «Долой самодержавие!» — точно потряс стены физической аудитории. Впервые за время войны в Институте, где в военные годы все было пропитано таким крайним шовинизмом, где все революционное было основательно забыто, раздался, да еще из уст офицера — призыв к ниспровержению того самого строя, на страже интересов которого стояла в действительности значительная часть студенчества Технологического Института. Академисты с кулаками набросились на выступавшего, — не помню, был ли это наш технолог. Часть студентов окружила офицера и предотвратила расправу над ним. Сходка была закрыта.

 

Она возобновилась на другой день. Сторонники и противники забастовки имели, примерно, равное количество голосов. Их подсчиты­вали не только поднятием рук, но и выходом в двери и чуть ли не поименным голосованием. Вопрос о забастовке все же не мог быть решен, так как ни одна резолюция не собрала нужного большинства. Этот вопрос решила февральская революция. 27 февраля на сходку прибежал студент-химик Н. Горбунов, нынешний управляющий делами Совета Народных Комиссаров, и объявил о низвержении самодержавия и о создании Временного правительства, о чем было сообщено в экстренных выпусках газет. Все выбежали на площадь, и большинство студентов присоединилось к проходившим колоннам рабочих-путиловцев, шедшим к Таврическому дворцу. На углу Гороховой и Загородного, из здания полицейского участка, в демонстрантов был открыт огонь засевшими там городовыми и жандармами. На выстрелы выскочили солдаты гвардии Семеновского полка, — того самого, который в 1905 г. обстреливал Технологический Институт. Семеновцы дали несколько залпов по участку, который был разрушен и подожжен ворвавшимися рабочими. Полицей­ское гнездо сгорело до основания, освещая, под аккомпанимент беспо­рядочных ружейных залпов, проходившие тысячи демонстрантов, бес­прерывным потоком направлявшиеся к Государственной Думе ...

 

У Семеновских казарм были поставлены в ту же ночь ящики с ору­жием,— револьверами, тесаками, кинжалами, — взятые из полковых цейхгаузов. Оружие раздавалось всем желающим, и здесь студенты-технологи получили первое вооружение. Один из ящиков был доставлен в Институт, и организовавшаяся на другой день студенческая милиция была вооружена револьверами и тесаками Семеновского полка.

 

Все же Февраль 1917 года был принят значительной частью сту­денчества нашего Института с недоверием и с плохо скрытой неприязнью. Мы живо помним первое выступление в читальном институтском зале эмиссара временного правительства Сватикова, призывавшего студентов к созданию милиции, чтобы „не допускать анархии и господства уличной толпы". Это было 28 февраля, тотчас же после создания комитета Государственной Думы. После Сватикова никто не выступал. Зато после собрания разбившиеся на группы студенты, оставшиеся в Институте, обсуждали вопрос о том, уж не провокация ли это? не германский ли шпионаж руководит событиями? Эти сомнения, впрочем скоро исчезли,— события нарастали тогда слишком быстро. Все разукрасились красными бантами. Вчерашние академисты, с пеной у рта говорившие о красном цвете и призывавшие к уничтожению всякой крамолы», расхаживали с красными розетками в петлице так, как будто они не могли предста­вить себе возможность жить без красного банта. В Институте сразу же выросли различные политические партии, приглашавшие студентов запи­сываться в свои ряды. Партия социалистов-революционеров проявляла в этом отношении особенную активность, — ее объявления видны были повсюду в Институте. Возникла и «партия народной свободы», следов которой в Институте не было видно, примерно с 1907—1908 годов. Появилось объявление даже партии «народных социалистов». Объявле­ний от социал-демократических партий не было, значительно позже появилось воззвание от институтской группы плехановского «Единства». Но бесспорно — преобладали в Институте эсэровские симпатии, — чуть ли не каждый пятый студент-технолог был тогда социалистом-революционе­ром, что, впрочем, наблюдалось в те дни и по всей России.

 

В первые дни февральской революции в Институте были размещены войска, пришедшие из окрестностей приветствовать временное прави­тельство и оставшиеся ночевать в городе. В столовой был организован для них питательный пункт. Солдаты расположились во всех чертежных и залах Института,где происходили бесконечные митинги, единодушно принимавшие оборонческие резолюции о войне «до полной победы». Голоса из солдатских рядов против войны звучали еще одиноко и робко.

 

Институт внешне походил на вооруженный лагерь. Настроение фронтовых войск еще не было известно. Ожидали, что часть армии откажется признать временное правительство и выступит против рево­люционной власти. Называли имя генерала Н. Иванова, который во главе надежных войск идет, будто бы, на Петербург. Прихода этих частей ждали и к нему готовились. Институт спешно был превращен в свое­образную «крепость»; его окна, выходящие на Загородный и Забалканский (ныне Международный) проспекты, были завалены мешками с пес­ком, за которыми укрылись стрелки с пулеметами и достаточным запа­сом патронов.Далеко вперед было вынесено сторожевое охранение, причем студенты-технологи играли роль связи между ними и Институ­том. Только в мае эти мешки были убраны, и Институт приобрел свой прежний «гражданский» вид. Примерно, месяца два Институтоставался одним из крупнейших районных административных  центров  Питера.

 

Сразу же, как только рабочие и солдаты начали снимать городовых, стрелявших в демонстрантов из расставленных на крышах зданий пуле­метов, — избитых «фараонов» пачками стали доставлять в Институт. Никаких объявлений о том, что Институт превращается в какое то районное управление—в первые дни революции не было. Должно быть вспомнили девятьсот пятый год, когда Технологический Институт был единственным в районе большим революционным центром. Обычно горо­довых отправляли, под охраной солдат, с препроводительной бумажкой в Константиновское Артиллерийское училище, а «особенно подозрительных — в Государственную Думу. Кстати, в Думу отправляли тогда всякого, кто почему либо внушал подозрение. Нам довелось, по поручению коменданта, артиллерийского офицера с про­стреленной щекой, сопровождать одного такого «преступника», пьяного гвардейского солдата, который на площади Института отговаривал группу рабочих от участия в похоронах жертв революции, так как «сторонники Николая IIбудут расстреливать похоронную процессию с крыш заранее намеченных зданий». В военной комиссии Думы пьяного хотя и приняли, но выразили удивление по поводу того, что «Технологический Институт ежедневно доставляет до двух десятков арестованных, которых обычно приходится освобождать». Определенного порядка на счет такой пере­отправки «преступников» не было, и каждый технолог, с повязкой ми­лиционера на рукаве, «имел право» посылать в Государственную Думу людей, часто задержанных совершенно неизвестно по какой причине.

 

В Институте организовалась районная юридическая комиссия, с утра до глубокой ночи разбиравшая жалобы обывателей, толпами поваливших за справками и разъяснениями по самым разнообразным житейским делам. В профессорской комнате заседал суд в составе ми­рового судьи и двух заседателей, — рабочего и солдата; в пятой ауди­тории был создан импровизированный «арестный дом»: сюда студенты-милиционеры, сменившие городовых, доставляли пьяных, бездомных, уличенных в кражах. У второй аудитории стояла длинная очередь стар­ших дворников, приносивших для регистрации домовые книги и про­писки о прибывших и выбывших гражданах; в четвертой аудитории выдавалось оружие нашей милиции, еще в какой то комнате был склад вина, взятого в винных магазинах во избежание разгрома их и возник­новения пьяных погромов; в комнате военного коменданта — толпы солдат. Всякие бумажки из военной комендатуры Института исходили за печатью нашей кассы взаимопомощи. Должно быть, своей печати у коменданта еще не было, и, таким образом, печать кассы взаимопомощи студентов Технологического Института была одно время эмблемой революционной власти в России.         

 

Однажды, — это было в один из первых дней революции, — Инсти­тут подвергся очень серьезной опасности быть разгромленным возбужденной до крайности солдатской толпой. Солдаты требовали выдачи ка­кого то гвардейского полковника, доставленного в Институт, известного своей жестокостью среди солдат подчиненного ему полка. Никакие уго­воры не помогали, вооруженные солдаты ежеминутно могли ворваться в здание Института. Сначала решено было отправить полковника в Го­сударственную Думу через другой ход, но было очевидно, что собра­вшиеся на площади войска разнесут Институт. Тогда полковника, под охраной вооруженных солдат и студентов, вывели через главный подъезд Института, поручив конвою доставить его в Таврический Дворец... Через несколько шагов этот полковник был буквально изрублен нале­тевшими солдатами...

 

Выборы от Института в Совет рабочих и солдатских депутатов происходили в физической аудитории. Довольно дружно в Совет прошел правый меньшевик М. Бройдо, студент пятого курса химического отделения. Он потом довольно часто приходил в Институт и беседовал с группами студентов о «пагубности» политики большевиков, призывав­ших, как известно, к немедленному прекращению войны и разоблачав­шихимпериалистический характер временного правительства.

 

Почти все члены большевистского кружка были в февральские дни вне Института: значительная часть их была мобилизована и отправлена в военные школы, часть была арестована. В Институте остались те из членов большевистской группы, кто не имел непосредственной связи с районными руководителями, представителями петербургского комитета. Позже, когда многие студенты-большевики возвратились в Петербург, они вели работу в районах, на заводах и в войсках, а в годы граждан­ской войны были разбросаны на всех ее многочисленных фронтах. На­строение студентов в массе было ярко оборонческое. «Родина, армия и порядок», таковы были, в основном, его главнейшие лозунги: «Защи­щать свободу, воевать до победы, не отдавать ни пяди своей террито­рии», — звучало на всех собраниях и митингах в Институте, как осно­вной бесспорный лейтмотив. Всякое слово против бойни встречало у подавляющего числа студентов Института резко враждебное отноше­ние, и все противники войны считались «врагами свободы и родины». Когда после июльских дней была пущена очередная провокационная клевета, будто у убитых участников июльской демонстрации найдено было по шесть тысяч рублей, «полученных от германского генерального штаба», — в Институте было расклеено обращение «к русским людям», соответствующим образом комментирующее это клеветническое измы­шление. Обращение, составленное в обычных ура-патриотических тонах, открыто призывало к расправе с «германскими шпионами — большеви­ками, получившими задание звать армию к прекращению священной войны». Особенно много таких листовок, подписанных каким-то «рус­ским национальным студенческим союзом», было в столовой, всегда переполненной, преимущественно, учащейся молодежью. Здесь, между прочим, группой технологов был избит студент-политехник, сорвавший один из таких погромных листков. Этот факт был, пожалуй, единствен­ным в истории нашей видавшей виды столовки...

 

Ко времени Корниловского мятежа в Институте было не мало сту­дентов, открыто сочувствовавших генералу Корнилову и указывавших на необходимость создания твердой власти путем провозглашения гене­ральской диктатуры. О самом мятеже студентам было объявлено на собрании, созванном, кажется, в связи с выборами не то в городскую думу, не то в какую-то иную общественную организацию. Часов в семь вечера в физическую аудиторию явились двое представителей исполкома тогдашнего оборонческого совета. Один из них, эсер Филипповский, попросил слова для внеочередного сообщения и заявил о попытке Кор­нилова поднять мятеж против Временного правительства, на помощь которому он призывал студентов. Собрание было закрыто. Когда на другой день в Институте была получена телеграмма Корнилова к же­лезнодорожникам с просьбой о поддержке, правое крыло студенчества распространяло эту телеграмму, связывая с ней надежды на «скорое восстановление порядка в армии и стране». Настроение остального, оборонческого, студенчества было в дни мятежа растерянно-выжидатель­ным, так что инициатива была в это время целиком в руках правых студенческих групп. После ликвидации мятежа, когда небезизвестный В. Бурцев обратился к Керенскому с письмом, оправдывающим Корни­лова и предлагающим премьер-министру сознаться в своей вине перед генералом, — в Институте собирались подписи под этим контрреволюционным документом. «Демократическое совещание» и «предпарла­мент»,— эти убогие попытки буржуазии оживить уже смердящий труп Временного правительства — студенчество в массе встретило равно­душно, вернее, — совсем их не заметило ...» (Сто лет ТИ. Т.1., 1928 г.- с.с.299-304).

 

Музей СПбГТИ(ТУ)

 466 раз Опубликовала  | создано Вторник, 28 Март 2017 09:52 | изменение Вторник, 28 Март 2017 10:04

Карта института

Детальная информация

 

Будьте в курсе событий института

Подписывайтесь на ленты новостей

 

Календарь мероприятий

Отдел технических средств обучения
Актовый зал, 102, 104, 413, 414 аудитории

Управление по развитию и социальной работе
Общеинститутские мероприятия


Заявка на проведение мероприятия

 

 

 .

Партнеры / Partners